Содержание
Мировой суд Тель-Авива-Яффо рассмотрел два объединенных иска бывшего танкиста, воевавшего в войне Судного дня, против администраторов трех групп WhatsApp, в которых сослуживец истца на протяжении почти двух лет публиковал оскорбительные и порочащие сообщения, обвиняя его в трусости и предательстве во время боя за форпост Оркаль в 1973 году.
Администраторы групп знали о публикациях, знали о несогласии истца с ними и о его прямых просьбах вмешаться, однако либо вовсе ничего не делали, либо реагировали слишком поздно и непоследовательно.
Суд признал, что администратор группы в социальной сети может нести ответственность за диффамацию (клевету) третьего лица, если бездействие было длительным и осознанным. В итоге суд взыскал с администраторов от 20 000 до 40 000 шекелей в зависимости от степени их вины. Дело интересно не столько исходом, сколько тем, как суд выстроил границу между молчаливым попустительством и правовой обязанностью действовать.
Бой у форпоста Оркаль и его долгое эхо
История начинается в октябре 1973 года, в первый день войны Судного дня, у форпоста Оркаль — самого северного опорного пункта израильской армии вдоль Суэцкого канала. Дорон Бен-Шимон был водителем танка в 9-м батальоне бронетанковой бригады. В его экипаже находился человек, ставший впоследствии главным действующим лицом всей этой истории, хотя сам он ни разу не появился ни истцом, ни ответчиком, ни даже свидетелем на процессе. Суд предпочел не называть его настоящее имя и обозначил просто «Автор».
В том бою командир танка Шимон Шпрингер был тяжело ранен. Автор, тогда рядовой танкист, спрыгнул с брони, чтобы добежать до форпоста и привести врача. Форпост, однако, уже был захвачен египетскими солдатами, и Автор попал в плен. Дорон утверждает, что о том, что товарищ покинул танк, он в тот момент вообще не знал: экипаж отступил, соединился с другими израильскими частями и вскоре после этого принял участие в новом бою, где погиб уже второй по счету командир танка, а Дорон, простой водитель по должности, оказался вынужден взять на себя командование — сначала одной боевой машиной, а затем и другой, горящей и застланной дымом, которую он, по его словам, вывел к своим сквозь несколько сотен метров под огнем противника.
Эту версию частично подтверждает бывший командир батальона Йом-Тов Тамир — человек, удостоенный за тот же бой ордена «За доблесть» и впоследствии написавший о войне книгу «Замкнутые круги в Лондоне». В своих письменных показаниях Тамир прямо признал: кто из двух танкистов прав в давнем споре о том, кто кого оставил, он определить не берется, поскольку записал версии обоих участников и они противоречат друг другу. Для читателя, далекого от военной истории, здесь важно другое: спустя почти полвека этот неразрешенный спор двух пожилых людей о нескольких минутах хаоса перекочевал из полковых воспоминаний в переписку WhatsApp — и там уже начал жить собственной жизнью.
Дорон утверждает, что война остается стержнем всей его дальнейшей биографии: он пишет книгу о своей роте — «Тлеющие угли», где рота, в которой он служил, за первые сутки боев потеряла больше половины личного состава. Он не раз давал интервью об этом бое. Именно это — публичность, с которой Дорон говорил о своем военном прошлом, — как ни странно, и стало детонатором конфликта, вокруг которого выстроился весь судебный процесс.
Как безобидная фраза о книге превратилась в травлю
Cпустя почти пятьдесят лет после войны один из сослуживцев Дорона написал в групповом чате батальона шутливую, в общем-то дружелюбную фразу: он прочитал роман Дорона о войне евреев с римлянами и заметил, что если тот водит танк так же хорошо, как пишет, то в следующей войне он поедет только с ним. Фраза была невинной. Но она попалась на глаза Автору — и открыла ящик Пандоры.
В тот же день Автор впервые публично обвинил Дорона в предательстве, назвав его в грубых выражениях трусом, который бросил товарища под огнем и сбежал, чтобы спасти собственную шкуру. Дорон почти сразу написал одному из администраторов группы с просьбой удалить сообщение, заметив, что предпочитает не отвечать Автору напрямую — из уважения к его тяжелому психическому состоянию. Просьба осталась без ответа. Спустя несколько дней Автор опубликовал новое сообщение, на этот раз назвав Дорона «военным преступником», которого нужно отдать под трибунал. Затем последовало третье, четвертое, четко и грубо ругательное — уже без каких-либо намеков на детали боя, просто набор оскорблений.
Когда Дорон, не выдержав, сам обратился к группе с просьбой прекратить травлю и упрекнул администраторов в бездействии, произошло нечто, что впоследствии станет одним из ключевых эпизодов дела: именно его, а не Автора, исключили из группы. Автор остался и продолжил публиковать сообщения в его адрес — теперь уже без всякого сдерживающего присутствия человека, о котором шла речь.
За следующие полтора года в трех разных группах WhatsApp, связанных с ветеранами батальона, появилось около двадцати шести подобных сообщений. Их тон нарастал: от эмоционального пересказа боя — к прямым оскорблениям, а затем и к пожеланиям, которые суд в своем решении процитировал крайне скупо, но которые включали в себя, среди прочего, предложение Дорону покончить с собой. Каждая новая группа, каждая смена администратора становились поводом для нового витка публикаций — как будто у истории не было шанса просто закончиться.
Стоит отдать должное одному из администраторов, Тамиру: когда он спустя год узнал о происходящем, он написал в общей группе развернутое обращение, в котором признал, что обвинения в адрес Дорона не соответствуют действительности, что сослуживцы должны были остановить травлю с самого начала и что он сам несет за это долю ответственности. Извинение было искренним — но, как выяснится позже, суд сочтет его запоздавшим ровно настолько, чтобы это извинение сыграло против самого Тамира, а не в его пользу.
Апофеозом стало открытие Тамиром весной новой группы, приуроченной к пятидесятилетию встречи ветеранов. За полтора месяца ее существования Автор успел опубликовать в ней пятнадцать новых сообщений против Дорона — притом что Тамир, уже однажды публично признавший вину группы за молчание, на этот раз промедлил снова, ссылаясь на страх перед возможным суицидом Автора, если того исключить из чата. Только после всех пятнадцати публикаций группа была переведена в режим, где писать могут исключительно администраторы.
Именно тогда, по собственным словам Дорона, он написал в группе прощальное сообщение — о бессоннице, ночных пробуждениях в холодном поту, ощущении, будто горит комбинезон, — и объявил, что вынужден полностью разорвать связь с батальоном, ставшим частью его самого, ради собственного психического здоровья. Тамир удалил это сообщение спустя два дня. Военный психиатр Министерства обороны позже диагностировал у Дорона посттравматическое стрессовое расстройство с поздним началом, прямо связав ухудшение его состояния с этими публикациями и последовавшей за ними встречей ветеранов. Психолог Таль Мозес, проводивший с Дороном около пятидесяти сеансов терапии, подтвердил тот же диагноз.
Кто должен был нажать кнопку «удалить»
Из гуманных соображений Дорон не стал подавать иск против самого Автора. По словам Дорона, судебное преследование могло подтолкнуть психически неустойчивого Автора к самоубийству. Вместо этого Дорон обратился в суд против трех человек, которые в разное время администрировали группы, где появлялись эти публикации: против Анат Клайнман и Бениамина (Бени) Башана, совместно руководивших группой «9-й батальон навсегда», а затем поодиночке сменивших друг друга во главе этой и другой группы — «Тропа Израиля, 9-й батальон навсегда», а также против самого Тамира, открывшего третью группу к юбилейной встрече.
Первая попытка добиться справедливости у Дорона уже была — и закончилась неудачей. Годом раньше он уже подавал иск против Клайнман и Башана, но после предварительного слушания, на котором судья дала понять, что шансы истца невелики, отозвал заявление: как он объяснил, второй раз пережить психологическое давление процесса оказалось выше его сил. Суд тогда прекратил дело без возложения судебных расходов на истца.
Оправившись после курса психотерапии, Дорон подал два новых, параллельных иска: один против Клайнман и Башана на общую сумму 275 000 шекелей, второй против Тамира на 158 000 шекелей. Суд объединил производство по обоим делам.
Правовой фундамент иска — не сам закон о запрете клеветы, а куда более общая норма статьи 12 Указа о гражданских правонарушениях: тот, кто содействует, помогает, советует, подстрекает к чужому противоправному действию или бездействию либо разрешает или одобряет их постфактум, отвечает наравне с непосредственным исполнителем. В прошлом судебная практика уже признавала, что администратор группы в социальной сети может нести ответственность за бездействие в отношении порочащих сведений.
Позиции сторон
Ответчики прежде всего они настаивали, что между ними и истцом нет никаких правовых отношений: сообщения писали не они, а третье лицо, повлиять на решение которого размещать тот или иной текст они не могли. Далее они утверждали, что в спорный период техническая возможность удалять чужие сообщения в WhatsApp попросту отсутствовала. Они также напоминали, что первый процесс был прекращен без возложения на них расходов, хотя расходы у них были, и настаивали, что новый иск, по сути, повторяет то, от чего истец сам отказался. Отдельно они ссылались на защиту достоверности публикации и добросовестного высказывания мнения — обе эти защиты прямо предусмотрены законом о запрете диффамации, — а также указывали на встречную вину самого истца, который, по их мнению, вместо того чтобы судиться с администраторами, должен был разбираться напрямую с Автором.
Администратор Тамир в своих объяснениях добавил и личную ноту: он напомнил, что похоронил внука, погибшего десантником в секторе Газа, и назвал судебное преследование человека, который полвека подряд заботится о памяти батальона и семьях погибших, попыткой посеять рознь между людьми, некогда вместе прошедшими войну. Он же обратил внимание суда на то, что сам истец в исковом заявлении наградил его отнюдь не комплиментарными эпитетами — назвал его в числе прочего «вечным командиром» и «дирижером оркестра ненависти».
Суд отнесся к этим аргументам избирательно. Прежде всего он констатировал очевидное: сообщения Автора по своему содержанию полностью подпадают под определение диффамации, данное в статье 1 закона, — они были способны унизить истца в глазах окружающих, выставить его предметом ненависти и презрения, опорочить его в связи с приписываемыми ему поступками. Здесь спорить, собственно, было почти не о чем, и сами ответчики на этом настаивали не слишком упорно.
Более интересным оказался вопрос о доказанности самих публикаций. Часть сообщений Дорон подтвердил скриншотами, часть — восстановил по памяти на основании пересланных ему в свое время копий, которые сам не сохранил. Суд счел такую реконструкцию достоверной: маловероятно, заметил судья, что человек стал бы выдумывать столь значительный объем чужих оскорблений или же держать их наизусть без всякой опоры на присланные ему копии. К тому же именно ответчики, а не истец, были администраторами и участниками групп в спорный период и вполне могли бы, при желании, представить полную переписку, доказывающую, что часть публикаций попросту не существовала. Раз они этого не сделали, суд истолковал их молчание не в их пользу.
Защита достоверности публикации была отклонена почти без колебаний: сами ответчики Автора на процесс не привели (тот отказался явиться, а требовать принудительного привода они не стали, сославшись на его состояние), и никто из них лично не присутствовал при том эпизоде боя, о котором шла речь, так что подтвердить версию Автора было попросту некому. Более того, сам Тамир как минимум дважды — в личном сообщении Дорону и публично в группе — прямо написал, что в словах Автора нет правды. После такого признания говорить об истинности публикаций от его имени было уже, мягко говоря, затруднительно.
Отдельного внимания заслуживает то, как суд разобрался с защитой добросовестного мнения. Если бы Автор ограничился сухим пересказом своей версии боя — написал, например, что, по его убеждению, Дорон отступил, зная о том, что товарищ покинул танк, — у ответчиков, по мнению суда, вполне могли быть шансы сослаться на защиту добросовестного высказывания мнения по общественно значимому вопросу. Но публикации содержали не мнение, а утверждение о факте: слова «бросил» и «предал» однозначно описывают совершенное действие, а не оценку. К этому добавлялась сплошная лента ругательств, оскорбительных прозвищ и откровенно жестоких пожеланий, которые ни при каком толковании нельзя счесть выражением взгляда на спорный вопрос. Даже если бы суд и счел это мнением, добросовестность все равно исключалась бы тяжестью и характером обвинений — а закон прямо указывает, что защита не действует, если публикатор имел намерение причинить вред в степени, превышающей разумно необходимую для защиты охраняемого законом интереса.
Счет за молчание: как суд считал компенсацию
К Клайнман суд отнесся с наибольшим снисхождением. Она не могла нести ответственность за первую публикацию — просто потому что, как выяснилось на процессе, технической возможности удалить чужое сообщение в тот момент не было. Не нашел суд вины и во второй публикации: первое сообщение Автора, хотя и обвиняло Дорона в предательстве, было по тону относительно сдержанным описанием событий, и у Клайнман, как у обычного администратора чата без предварительного контроля над содержанием, не было оснований предполагать продолжение. Но уже после второй публикации, где Дорона впервые назвали «военным преступником», по выражению суда, должны были загореться если не красные, то как минимум желтые сигналы, требующие хоть какой-то реакции — предупреждения, а при повторении — исключения Автора из группы или перевода ее в режим тишины. Ничего этого сделано не было, и Автор беспрепятственно опубликовал еще два сообщения, где Дорон именуется «отбросом» и «сукиным сыном». А когда сам Дорон открыто пожаловался в группе на бездействие администраторов и попросил прекратить травлю, Клайнман ответила исключением из группы — но не Автора, а самого Дорона. Суд счел это решение не просто ошибочным, но и усугубляющим унижение потерпевшего.
В итоге суд признал Клайнман ответственной за пять из семи вмененных ей публикаций и, отметив отсутствие у нее злого умысла — только небрежность, взыскал с нее 20 000 шекелей, притом что теоретический максимум, который она могла бы заплатить, составлял 80 000. Истец, к слову, сам ограничил свои требования к ней суммой 35 000 шекелей.
К Башану суд отнесся строже, поскольку эпизодов, за которые он нес ответственность, было заметно больше, а по своему содержанию некоторые из них — жестче. Суд разделил публикации на три отдельных «раунда», разделенных значительными промежутками времени: единичную, но особенно грубую публикацию начала января, отдельную публикацию конца марта того же года и серию из восьми сообщений, опубликованных подряд за два дня в середине июня. Именно эта разбивка на раунды оказалась юридически принципиальной: закон о запрете диффамации позволяет требовать компенсацию без доказывания убытков только один раз за «ту же диффамацию», но если публикации разделены во времени и по существу не идентичны, суд вправе рассматривать их как отдельные эпизоды диффамации, каждый со своим потолком компенсации. Суд согласился с истцом, что три раунда Башана действительно можно и нужно считать разными эпизодами. В итоге суд взыскал с Башана 10 000 шекелей за одиночную публикацию второго раунда и 30 000 шекелей за восемь публикаций третьего, в сумме — 40 000 шекелей.
С Тамира суд взыскал 30 000 шекелей — сумму, которая на первый взгляд может показаться нелогично малой на фоне того, что именно в его группе было опубликовано наибольшее число сообщений, целых пятнадцать. Но здесь суд занял позицию, которая, пожалуй, лучше всего показывает его подход к делу в целом: ответственность — не бухгалтерия количества постов, а оценка конкретного поведения человека. Тамир, в отличие от двух других ответчиков, каждый раз удалял публикации Автора и делал это в его собственной группе неоднократно; он лично извинился перед Дороном, причем дважды — и в личном сообщении, и публично; он признал факт причиненного вреда задолго до суда, еще в декабрьском обращении к батальону.
Все это суд счел смягчающими обстоятельствами. Одновременно судья отметил и обратное: именно потому, что Тамир к моменту открытия юбилейной группы уже сам публично признал вину прежних администраторов за бездействие и уже сам обещал впредь реагировать быстрее, его собственное промедление в новой группе выглядит особенно необъяснимым. Обязанность действовать возникла у него, по мнению суда, сразу после первой же публикации в его группе — и уж точно не позднее второй, — однако группа была переведена в тихий режим лишь после пятнадцатой.
Что касается позиции о том, что технически удаление сообщений не всегда было возможно, суд отверг ее полностью: у администратора всегда оставался способ остановить травлю — сделать группу доступной для публикаций только модераторам, а если и это было по каким-то причинам невозможно, исключить конкретного нарушителя. То, что Клайнман в свое время исключила из группы именно Дорона, а не Автора, суд привел как доказательство того, что техническая возможность исключения участника существовала и, следовательно, ссылка на бессилие администратора не выдерживает критики.
Наконец, суд отказал ответчикам в требовании взыскать с истца расходы по первому, отозванному иску. Ответчики утверждали в своих итоговых объяснениях, будто прекращение первого дела без возложения расходов было условным — якобы стороны договорились, что повторное обращение в суд обяжет истца компенсировать им 10 000 шекелей. Суд назвал эту версию искажением фактов, сделанным, по его формулировке, в полном отсутствии добросовестности и с попыткой ввести суд в заблуждение: определение о прекращении дела не содержало никаких условий, а сами ответчики в свое время не обжаловали это определение. Раз оно не было обжаловано, вопрос считается окончательно закрытым, и возвращаться к нему нельзя — ни в целом, ни тем более в рамках нового процесса.
Заключение
Вывод суда очень важен: администратор группы в мессенджере — не сфинкс, не пассивный технический посредник, а лицо, у которого при определенных условиях возникает не только моральная, но и правовая, обязанность вмешаться. Эта обязанность не возникает автоматически с первой же публикации, потому что предвидеть чужое поведение заранее нельзя. Но она вполне отчетливо возникает после того, как администратор увидел содержание сообщений, узнал о возражениях потерпевшего и продолжил наблюдать за повторением того же самого. Суд провел эту границу практически по каждому эпизоду отдельно, а не общими словами о «моральном долге» — и именно поэтому итоговые суммы компенсации у трех ответчиков оказались разными, хотя формально все трое были администраторами одних и тех же по духу групп.
Показательна и логика, по которой суд отверг оправдание страхом за жизнь Автора: сочувствие к человеку, страдающему после плена и тяжелой травмы, не может служить основанием, чтобы годами терпеть повторяющееся публичное унижение другого пострадавшего от той же войны. Разница между отказом подавать иск против конкретного человека — решение, которое суд полностью принял и уважил, — и решением бездействовать, наблюдая за травлей третьей стороны, оказалась для суда принципиальной. Первое — личный выбор истца, продиктованный состраданием. Второе — уже вопрос ответственности тех, кто держал в руках инструмент, способный эту травлю остановить одним нажатием кнопки, и предпочитал этим инструментом не пользоваться.
49461-12-23
Другие материалы по теме:
Удаление из чата WhatsApp — клевета?
