Содержание
Если в Израиле вас в чате WhatsApp обозвали ничтожеством или подлецом, возникает законный вопрос: это уже клевета или бытовое хамство? Закон о запрете клеветы— документ небольшой, но именно вокруг него выстроена едва ли не самая живая часть гражданской судебной практики страны. Поводом для иска становится что угодно: пост в фейсбуке, реплика в чате, фраза, брошенная конкуренту в разговоре с клиентом. За этим разнообразием стоит, впрочем, устойчивая логика, по которой суд разбирает каждое дело. Изложим ее по порядку — без иллюзий о том, что доброе имя в израильском суде имеет одинаковую цену для всех.
Что закон считает клеветой
Закон описывает клевету через четыре признака, и публикации достаточно подпасть хотя бы под один из них: сведения, способные унизить человека в глазах общества или сделать его предметом ненависти и насмешек; сведения, порочащие его за поступки или приписываемые ему качества; сведения, способные навредить ему по службе или в деловых отношениях; и сведения, унижающие его по признаку расы, происхождения, религии, возраста, пола или ориентации.
Дальше суд производит четыре действия. Сначала высказывание толкуется в его естественном контексте — так, как его понял бы обычный читатель, включая то, что подразумевается и следует из контекста. Затем суд решает, есть ли вообще клевета в смысле статьи 1 и была ли это «публикация» в смысле статьи 2. После этого проверяется, не освобожден ли ответчик от ответственности в силу статей 14–15. И только если ни одно из оснований защиты не сработало, суд переходит к определению размера компенсации.
Под публикацией закон понимает почти все: слово, сказанное в разговоре, письмо, рисунок, жест, звук — лишь бы это дошло хотя бы до одного постороннего человека. Но и у этой широты есть предел. В деле об исключении человека из группы WhatsApp (фитнес-клуб сети Holmes Place, занятия спиннингом) судья Исраэль Пэт пришел к выводу: само техническое действие — удаление участника — не содержит ни слова, ни звука, ни изображения и, стало быть, не образует публикации как таковой. Автоматическое уведомление об исключении, которое видят остальные участники группы, тоже не публикация — это техническая функция мессенджера, а не высказывание ответчика. Истец требовал 100 000 шекелей; в иске было отказано, а судебные издержки в размере 8 500 шекелей легли уже на него самого. Хорошее напоминание о том, что не всякая обида подпадает под закон о клевете.
Мнение — не утверждение, а хамство — не равно клевета
Есть “две большие разницы” между утверждением о факте и выражением мнения. Если человек пишет, что кто-то совершил конкретное противоправное действие, это утверждение о факте, и его достоверность можно проверить. Если же он называет чье-то поведение отвратительным или называет человека психом — это, как правило, оценочное суждение, и привлечь за него к ответственности куда сложнее, особенно если из контекста ясно, что автор не претендует ни на диагноз, ни на приговор.
Резкость формулировки сама по себе не определяет юридическое понятие клеветы. Решает все не степень грубости и хамства, а разница между критикой действий человека и личным оскорблением, не несущим иной смысловой нагрузки, кроме желания унизить.
Первая защита: правда — щит надежный, но обоюдоострый
Главное основание для защиты — правдивость утверждения (на иврите: “אמת דיברתי”) (статья 14). Если ответчик может доказать, что распространенные им сведения соответствуют действительности, в иске будет отказано. Бремя доказывания при этом лежит на ответчике, а не на истце, и это принципиально: пострадавшему не нужно доказывать ложность сказанного, обвиняемой (в гражданском процессе) стороне нужно доказать его истинность.
Показательно, что неудачная попытка доказать правду — обстоятельство отягчающее, а не нейтральное. В деле Нудельмана против Щаранского (1999–2008 годы) автор книги «Щаранский без маски» пытался отстоять защиту «я говорил правду», но не представил суду никаких реальных доказательств своих утверждений — будто бы Щаранский был осведомителем в лагере, одновременно агентом КГБ, ЦРУ и Моссада, и тому подобное.
Окружной суд Иерусалима под председательством судьи Цви Сегаля прямо указал: попытка обосновать недоказуемую правду лишь усугубила страдания истца и увеличила судебные расходы — и взыскал с ответчика 900 000 шекелей в пользу Щаранского и 75 000 шекелей в пользу партии «Исраэль ба-алия», а сверх того 300 000 шекелей судебных издержек. Верховный суд впоследствии снизил основную сумму до 500 000 шекелей, оставив компенсацию партии без изменений, однако саму логику под сомнение не поставил: за недоказанную «правду» наказывают строже, чем за честно поданное оценочное суждение.
Вторая защита: добросовестность — броня щедрая, но с изъянами
Вторая линия защиты — добросовестность (статья 15), и это, пожалуй, самое часто используемое и самое обманчивое из всех оснований. Закон признает поведение добросовестным в двенадцати перечисленных в статье случаях, и именно вокруг них разворачивается основная часть судебной практики.
Правовая, нравственная или общественная обязанность (статья 15(2)). Если отношения между тем, кто сообщил сведения, и их адресатом сами по себе порождали обязанность поделиться этой информацией, публикация защищена — даже если впоследствии сведения окажутся неточными. Классический пример — заявление в полицию. Еще в деле Реймер против Ривера (1979 год) Верховный суд указал: тот, кто добросовестно подал заявление и верил в правдивость своих слов, пользуется этой защитой. Но у нее есть строгий предел: она охватывает саму подачу жалобы, но не дальнейшее ее распространение в иных местах. Если тот же человек выложит то же обвинение в открытой группе фейсбука, защита, скорее всего, не сработает: подписчики соцсети — не тот круг лиц, перед которым существовала обязанность сообщить.
Жалоба руководителю тоже может не сработать, если ее направили не по адресу — а может, наоборот, оказаться вполне защищенной. В одном деле сотрудник государственного учреждения направил письмо с обвинениями в адрес коллеги министру. Суд первой инстанции счел это клеветой, но окружной суд при пересмотре дела это решение отменил: установив, что заявитель искренне опасался за себя и считал важным, чтобы сведения о госслужащем дошли до министра, суд признал защиту по статье 15(8) применимой — несмотря на резкость формулировок.
Профессиональный и общественный долг трактуется не менее широко. Защита распространяется и на случаи, когда у человека была служебная обязанность сообщить о подозрении, — например, публикация журналистского расследования. Принципиально важно: обязанность должна существовать именно перед тем, кому адресовано сообщение, а сама публикация не должна выходить за разумные пределы этой обязанности.
Где добросовестность дает трещину. Статья 16 закона — настоящий козырь в руках истца. Она устанавливает презумпции: если ответчик распространил сведения, не соответствующие действительности, и либо сам в них не верил, либо не предпринял разумных мер для их проверки, либо намеревался причинить вред в степени, выходящей за разумные пределы, — предполагается, что добросовестности не было и в помине.
Показательный пример — дело об отказе в разводе в одном из поселков Израиля. Ответчица, столкнувшись с супругом, отказывавшимся дать религиозный развод, вместо того чтобы ограничиться обращением в раввинатский суд (что само по себе охватывалось бы защитой «законного личного интереса» по статье 15(3)), развернула настоящую кампанию: разослала письмо всем жителям поселка и устроила публичный протест прямо у входа в заведение истца. Суд счел такую несоразмерность нарушением презумпции по статье 16(б) — она не просто отстаивала свой интерес, а вышла далеко за его разумные пределы, — и присудил повышенную, хотя и не максимальную, компенсацию в 100 000 шекелей, отметив при этом, что публикация не приписывала истцу уголовных преступлений, и именно это удержало сумму от верхнего предела.
Похожая логика применяется и в спорах о критике в адрес работника внутри служебной иерархии: суд готов простить резкость, если она прозвучала перед нужным человеком — скажем, на закрытом совещании персонала, а не во всеуслышание.
Сколько стоит доброе имя: как менялись суммы
Конструкция закона здесь устроена занятно. Статья 7а позволяет взыскать компенсацию без доказательства ущерба. На сегодня суммы составляют около 80,000 шекелей без намерения причинить вред и 150,000, если такое намерение доказано. Если же истец доказывает реальный материальный ущерб — отток клиентов, потерю дохода, — компенсация рассчитывается отдельно и формально этим потолком не ограничена.
Долгое время реальная практика была куда скромнее законодательных пределов. Между 2004 и 2008 годами по 267 рассмотренным делам средняя компенсация составила около 50 386 шекелей — без учета одного нетипичного дела, завершившегося мировым соглашением на миллион шекелей; без него средняя сумма была и того скромнее — 46 816 шекелей. Более позднее исследование показало, что почти половина исков заканчивалась компенсацией от 10 000 до 50 000 шекелей, и лишь в 14% дел она превышала 50 000 шекелей.
Но с 2023, после ряда решений Верховного суда — включая важный прецедент, разъяснивший, как считать число отдельных публикаций при множественных постах, — суды стали присуждать суммы, которые еще недавно казались немыслимыми. Девятого марта 2023 года один окружной суд присудил 481 000 шекелей по делу о серии публикаций; в тот же день суд в Петах-Тикве присудил миллион шекелей сверх судебных издержек; спустя пару недель Верховный суд утвердил по мировому соглашению компенсацию в 420 000 шекелей по делу Гандельмана (в первой инстанции было присуждено около миллиона). Деловое издание «Калькалист», анализируя эту тенденцию, отмечает: в одном из пересмотренных Верховным судом дел итоговая сумма в 195 000 шекелей была присуждена всего за три публикации — и на фоне новой динамики это уже не выглядело чем-то из ряда вон выходящим.
Есть и обратный полюс — суммы символические. В деле о взаимной перепалке в группе WhatsApp между соседями суд счел большинство резких высказываний — вроде «что, палестинцы привыкли не реагировать?» — оскорбительными, но не дотягивающими до клеветы в строгом юридическом смысле, и в итоге присудил истцу лишь 20 000 шекелей плюс 5 000 шекелей судебных издержек, хотя поводом для спора послужило его исключение из группы по куда более серьезной причине. В похожем споре жильцов на почве политической вражды иск был удовлетворен лишь частично — суд присудил 30 000 шекелей; в еще одном таком же деле иск был отклонен полностью: суд счел публикацию защищенной одновременно и правдой, и добросовестностью.
Долгое время оставался открытым вопрос, вправе ли компания взыскивать компенсацию без доказательства ущерба наравне с физическим лицом — ведь, строго говоря, душевных страданий у компании быть не может. Верховный суд в деле Плевски против «Мекор ха-Формика» (2016 год) закрыл этот спор, признав: вправе. А в одном из дел о клевете против учебного заведения суд присудил совокупную компенсацию в 580 000 шекелей, прямо признав, что компании практически невозможно доказать точный объем упущенных клиентов, и применив оценочный подход.
Что из этого следует на практике
Закон не устанавливает верхнего предела для компенсации доказанного материального ущерба — но именно поэтому такой ущерб удается доказать с нужной точностью крайне редко, и суды в подавляющем большинстве случаев прибегают к оценочному методу.
Прежде чем подавать иск, стоит трезво оценить, идет ли речь об утверждении факта или об оценочном суждении: это разграничение решает исход дела чаще, чем сама резкость формулировок. Готовность ответчика доказать правду или собственную добросовестность способна полностью обнулить претензию, даже если слова объективно были обидными, — а неудачная попытка доказать правду, как показывает дело Нудельмана, может, напротив, утяжелить компенсацию.
И наконец, дистанция между настоящей обидой и получением компенсации в суде весьма велика.
Материалы по теме:
