Содержание
Окружной суд Тель Авива рассмотрел два перекрёстных апелляционных обжалования по делу о наследстве состоятельного израильского бизнесмена, скончавшегося в 2018 году. В центре спора — оговорка в завещании, по которой любой, кто воспротивится его условиям «по любой причине», получает из наследства ровно один шекель.
Вдова, прожившая с покойным несколько десятилетий в качестве гражданской жены, а затем и официальной супруги, подала имущественный иск, ссылаясь на презумпцию совместности нажитого имущества, — и тем самым запустила механизм оговорки.
Мнение большинства судей: оговорка подлежит применению, а значит, вдова лишается того, что ей причиталось по завещанию; однако ее имущественные права, возникшие независимо от завещания, суд признал и присудил ей около шести миллионов шекелей деньгами.
Особое мнение: судья посчитал, что оговорка об отстранении не распространяется на имущественные иски и, даже если бы распространялась, не подлежала бы применению, поскольку тяжба была обоснованной и добросовестной.
Двадцать три года вместе — и завещание о них молчит
Состоятельный израильский бизнесмен Гонен (имя изменено) контролировал группу компаний в сфере паркингов и недвижимости. Рядом с ним на протяжении многих лет была женщина — сначала в лице гражданской жены, а начиная с 2015 года и в качестве официальной супруги. В год своей смерти, в 2018-м, он оставил двух детей от первого брака и вдову.
Завещание Гонен составил еще в 1998 году — почти за двадцать лет до смерти — и, судя по всему, к нотариусу больше не возвращался. По его условиям всё самое ценное — стопроцентный пакет акций компании А, через которую осуществлялся контроль над компанией Л, владеющей половиной группы Д.С., — отходило двум детям целиком. Жене достались предметы искусства, хранившиеся в её квартире, и миноритарные доли в нескольких других компаниях — в диапазоне десяти-двадцати процентов. Ни слова о том, что построили вместе.
Ситуацию осложняло то, что восемнадцать лет из двадцати трех лет совместной жизни покойный был формально женат на другой женщине: развод с первой супругой оформили лишь незадолго до женитьбы на второй. Иными словами, вторая жена долгие годы оставалась гражданской — и все это время принимала участие в делах мужа.
Как защитить деньги в браке?
Участие это было значительное. С середины 1990-х годов женщина занимала официальные должности в структурах бизнеса мужа: была директором в нескольких компаниях, генеральным директором в одной из них, сопровождала мужа на деловые переговоры, в том числе за рубежом. По показаниям свидетелей, её воспринимали как человека, обладающий собственной независимой позицией и точкой зрения. Она самостоятельно летала в Бразилию, Грузию и Африку для решения деловых вопросов. Ещё в 1994 году её назначили директором в компании Л и в группе Д.С. с исключительным правом подписи на банковском счёте одной из структур.
Тем не менее завещание, написанное в 1998 году, когда их совместная жизнь ещё только набирала обороты, компанию Л и группу Д.С. оставляло детям целиком.
Оговорка об отстранении: буква против духа
Гонен был человеком предусмотрительным. Зная, насколько острыми могут стать наследственные тяжбы, он включил в завещание пункт 7 — так называемую оговорку об отстранении. Звучит она устрашающе, но суть проста: «Любой человек, который воспротивится исполнению настоящего завещания или любого его положения по какой-либо причине, — не получит из наследства ничего; он вправе, однако, по требованию получить один шекель». В переводе с юридического: не нравится — возьми шекель и уходи.
Подобные оговорки — явление в израильском праве не новое. Смысл их в том, что завещатель создает сдерживающий механизм против потенциальных споров: хочешь получить свое — не суйся в суд. Легитимность таких оговорок закреплена в законе о наследовании 1965 года: завещатель вправе установить условие, при нарушении которого наследник лишается своей доли.
Но еще в 1989 году Верховный суд Израиля в знаковом деле Ангельман постановил: оговорка об отстранении не может применяться слепо. Если наследник подает возражение на завещание добросовестно и на разумном основании — скажем, полагая, что завещание составлено под давлением или в состоянии недееспособности, — оговорка не должна применяться автоматически. Лишение человека права на судебную защиту только потому, что он пытается выяснить истину, — противоречит публичному порядку. Иначе любой, кто подделал завещание, мог бы удобно вписать туда же и запрет на жалобы.
Однако в нашем деле вдова не ставила под сомнение действительность завещания. Она его сама же и подала на исполнение. Вопрос стоял иначе: вправе ли она претендовать на долю в активах, которые, по ее убеждению, Гонен заработал благодаря и ее труду? В 2020 году вдова подала имущественный иск, требуя признать за ней право на половину прироста стоимости активов мужа за годы совместной жизни. В основе требования — презумпция совместности имущества: по израильскому праву, когда двое живут вместе как семья, вкладывают общие усилия и создают общее благосостояние, возникают имущественные права независимо от того, на чье имя записаны активы.
Дети Гонена немедленно подали отдельный иск с требованием применить оговорку об отстранении. По их мнению, имущественная тяжба вдовы — это именно то «противодействие» завещанию, о котором говорит пункт 7. Суд первой инстанции согласился с детьми в части оговорки, но признал и имущественные права вдовы. Оба лагеря обжаловали.
Письмо с обязательством: клятва, данная живому
Помимо оговорки в завещании у детей был ещё один козырь — документ, который сам по себе заслуживает отдельного разговора. В 2015 году, незадолго до свадьбы, покойный попросил и детей, и жену подписать письмо с обязательством. Текст его, составленный с обескураживающей семейной теплотой, звучал примерно так: «Дорогой, мы желаем тебе долгих лет жизни и здоровья до ста двадцати. Мы знаем, что ты составил завещание, в котором мы названы в числе бенефициаров. Мы понимаем, насколько важно для тебя, чтобы твоя воля была исполнена именно так, как ты просишь, и каждый из нас обязуется уважать твои просьбы и пожелания».
Покойный, по всей видимости, знал цену чужим словам. Адвокат Голландер, годами служивший его доверенным лицом, дал в суде показания: клиент «всем сердцем» хотел гарантировать, что завещание будет исполнено без попыток изменить распределение имущества после его смерти. Именно поэтому он и попросил всех — и детей, и жену — подписать этот документ.
Интересна предыстория. До подписания адвокат направил вдове письмо с разъяснениями оговорки для передачи клиенту. В нём, помимо прочего, говорилось: по закону наследник вправе оспорить завещание, если делает это добросовестно; оговорка не лишает его этого права — суд применит её, только если очевидно, что иск служит лишь попытке «выдавить» бо́льшую долю. И — что особенно важно — в письме прямо указывалось: «Письмо с обязательством ничего не добавляет к тому, что уже есть в завещании».
Иными словами, адвокат и его клиент рассматривали документ прежде всего как моральный жест. Когда же дети позднее использовали его в суде как доказательство недобросовестности вдовы, то, что выглядело как семейная клятва, превратилось в центральный аргумент процесса.
Cуд первой инстанции посчитал, что в момент подписания вдова знала содержание завещания: она была деловым человеком, вникавшим во все тонкости бизнеса, и не стала бы подписывать что-то вслепую. Следовательно, она намеренно создала у покойного впечатление, что не будет оспаривать его волю, — и тем самым лишила его возможности при жизни что-то изменить или защититься. Вдова возражала: содержание завещания ей стало известно лишь после смерти мужа, а в части имущественных прав гражданской супруги письмо вообще ни о чём не говорит. Суд первой инстанции её не услышал. Апелляционный суд — тоже, по крайней мере в части большинства.
Мнение большинства
Судьи Нафтали Шило и Иехезкель Элиягу признали законным применение оговорки об отстранении и изложили позицию большинства последовательно и жестко.
Отправная точка — фундаментальный принцип наследственного права: воля завещателя священна. «Мицва — исполнять слова умершего» — не просто красивая формула, а норма, которая пронизывает всё израильское законодательство о наследовании. Рядом с ней — показания адвоката Голландера, который всю жизнь работал рядом с покойным: тот хотел именно того, что написал, — распределения имущества без споров и без судов.
Cудьи согласились с тем, что имущественный иск вдовы затронул именно ту «деликатную мозаику», которую покойный выстраивал столь тщательно: часть активов, предназначенных детям по завещанию, в результате иска перешла бы к вдове. Это и есть «противодействие» — независимо от того, оспаривается ли юридическая действительность завещания или нет. Ссылаясь на дело Адельман, где Верховный суд сформулировал схожий подход, судья Шило заключил: оговорка об отстранении охватывает и попытки посягнуть на состав наследственной массы.
Аргумент о добросовестности тяжбы большинство отклонило как нерелевантный для данного типа оговорок. Критерий добросовестности, напомнил суд, создавался для другой ситуации: когда наследник сомневается в самой действительности завещания и задаётся вопросом, выражает ли оно подлинную волю завещателя. В этом случае закрывать ему путь в суд нельзя: иначе действительно сфальсифицированные завещания никогда не выйдут на свет. Но когда завещание никто не оспаривает, а речь идет об имущественных претензиях к составу наследственной массы, — никакого публичного интереса в защите истца нет. Оговорка применяется.
Особо судья Шилоы разобрал аргумент вдовы о «праве выбора»: по её версии, суд должен был сначала разрешить имущественный спор, а потом предложить ей выбрать — взять присужденное по иску или остаться при своем по завещанию. Большинство не согласилось: в этом и состоит смысл оговорки — она устраняет саму возможность многолетнего судебного разбирательства. Позволить наследнику сначала дождаться решения суда, а уже потом решить, что выгоднее выбрать, — значит обесценить механизм целиком. После смерти мужа вдова знала состав имущества. Именно тогда ей и надлежало решить.
Вместе с тем суд подчеркнул принципиальное разграничение: оговорка об отстранении лишает вдову того, что причиталось ей по завещанию, — но не отменяет ее имущественные права, возникшие независимо от завещания и до него. Закон не позволяет завещателю посмертно аннулировать то, что другому человеку принадлежит по праву. Эксперт-оценщик, назначенный ещё судом первой инстанции, разграничил «активное» приращение стоимости компании Л — связанное с управленческими решениями, к которым вдова была причастна непосредственно, — и «пассивное»: рост рыночной стоимости недвижимости, который происходит сам по себе, без чьих-либо усилий.
Нижестоящий суд при расчете доли вдовы включил в базу и недвижимость, присудив ей 32% акций компании Л. Апелляционная инстанция этот расчет пересмотрела: недвижимость — пассивный прирост, к нему у вдовы прав нет. Активное приращение без учёта недвижимости составило около 11,9 миллиона шекелей; половина этой суммы — около 5,96 миллиона шекелей — и есть то, на что вдова вправе претендовать. Присудить надлежит деньгами, а не акциями: передавать совместное владение людям, которые явно не в ладах, — значит заранее создавать условия для новых конфликтов.
Особое мнение: дилемма — это не свободный выбор
Судья Амир Вицнеблит занял принципиально иную позицию — и изложил ее подробно, с отсылками к американскому праву, с развернутыми гипотетическими примерами и с явным намерением поставить перед коллегами неудобные вопросы.
По его убеждению, оговорка в завещании вообще не охватывает имущественные иски. Она говорит о «противодействии исполнению завещания или любого его положения» — и это значит тяжбу о действительности самого завещания, а не о том, что в него попало или не попало. Судья сравнил формулировку с другими делами, где суды расширяли сферу действия оговорки на состав наследственной массы: там, как правило, текст прямо упоминал «исполнение» и указывал на конкретные активы, которые нельзя оспаривать. В нашем случае этого нет.
Показателен и внутренний контраст: в том же завещании есть ещё одна оговорка — специально адресованная первой жене покойного. Там чётко прописано: если бывшая жена «потребует из наследства любую сумму сверх указанной», теряет всё. Значит, завещатель умел и знал, как прямо запретить имущественные претензии. Применительно к нынешней жене — не сделал. По мнению судьи Вицнеблита, это не случайность, а осознанная разница в подходе к двум принципиально разным ситуациям.
Даже если предположить, что оговорка всё же охватывает имущественные иски, — применять её к обоснованным и добросовестным тяжбам нельзя. Именно здесь судья разбирает по косточкам главный аргумент большинства о «свободном выборе». Выбор бывает свободным только тогда, когда человек понимает, от чего отказывается, напоминает судья. Как вдова могла взвешенно выбирать между завещанным и требуемым, если рыночная стоимость её вклада выяснилась лишь после многолетней экспертизы, завершившейся уже на стадии апелляции? Даже будучи должностным лицом в компаниях мужа, она не имела возможности знать заранее, сколько стоит её доля. Следовательно, она не могла сделать «рациональный» выбор — только рискнуть всем или отказаться от борьбы.
Три гипотетических примера, которые судья Вицнеблит разворачивает в своём особом мнении, призваны наглядно показать: «выбор», предоставляемый наследнику оговоркой об отстранении, зачастую оказывается дилеммой в условиях жёсткой неопределённости. Первый пример — жена, чья половина нажитого за десятилетия брака записана только на мужа, а завещание с оговоркой предлагает ей либо довольствоваться двадцатью пятью процентами, либо рисковать потерять и это. Второй — фермерский наследник, которого родители сначала назначили «продолжателем рода», а потом по какой-то причине вычеркнули из завещания: бороться за ферму — потерять прочее. Третий — сын-кредитор, давший отцу деньги в долг и поставленный перед выбором: требовать возврата — лишиться наследства; простить долг — сохранить. Во всех трёх случаях решение принимается в условиях неопределённости, риска и неполной информации. Человек, как правило, боится рисков — и скорее откажется от законного права, чем поставит на кон что-то гарантированное. Именно это давление на право судебной защиты, считает судья, и нарушает публичный порядок — независимо от типа оговорки.
Судья ссылается на американский Единый Кодекс о завещаниях, согласно которому оговорка о запрете оспаривания теряет силу всякий раз, когда для иска имелось достаточное основание, — причем вне зависимости от того, касается ли иск действительности завещания или состава наследственной массы.
Отдельно судья Вицнеблит указал на практическое обстоятельство, которое применительно к данному делу обессмысливает применение оговорки: поскольку вдове присудили денежный эквивалент, а не акции, формальное распределение акций компании Л осталось в точности таким, каким его предусмотрел покойный. «Мозаика», которую он так тщательно выстраивал, не разрушена. Зачем же тогда лишать вдову завещанного?
Заключение
Апелляционный суд большинством голосов подтвердил: имущественный иск вдовы запустил механизм оговорки об отстранении. Того, что ей причиталось по завещанию, она лишилась. То, что ей положено по закону как гражданской супруге, — признано и присуждено в размере около шести миллионов шекелей деньгами. Акции компании Л отошли детям — в точности так, как написал их отец.
Человек, который десятилетиями управлял бизнесом и умел предвидеть риски, составил завещание, призванное предотвратить любые споры о его наследстве. Но спор все же возник, причем спор весьма сложный.
Большинство суда рассуждало последовательно: воля завещателя должна уважаться; подав иск, вдова сделала свой выбор; имущественные права по закону — да, но завещанного — нет. Это железная логика — при условии, что подобный «выбор» действительно свободен.
Именно здесь особое мнение судьи Вицнеблита попадает в болевую точку. Выбор без информации — не выбор. Право судебной защиты, которое обходится ценой наследства, — это не право, а ловушка. И то, что покойный при жизни сам получил разъяснение о том, что оговорка не действует против добросовестных исков, — лишь усиливает этот довод.
23006-06-25, 23150-06-25
