Представьте: еврейская мать, сын-еврей, выросший с менорой на полке и мацой на пасхальном столе, — и отказ в репатриации на том основании, что в возрасте одного месяца отец якобы его окрестил. Без документов, без свидетелей, с единственным доказательством в виде его же собственных слов, которые мать всю жизнь категорически отрицала. Именно с этого начиналось дело Андрея и Натальи — и именно это пришлось объяснять израильским чиновникам три раза подряд, трижды доходя до суда.
Андрей (все имена изменены из соображений конфиденциальности) родился в конце восьмидесятых в одном из крупных городов Украины. Его мать — еврейка, впоследствии получившая израильское гражданство по праву репатриации. Отец — русский. Когда Андрею было около 10 лет, родители развелись, и он остался жить с матерью. Отец появлялся в его жизни эпизодически — встречи в кафе, редкие звонки. Обычная постсоветская история семьи, в которой культурные и религиозные миры двух родителей никогда по-настоящему не пересекались.
В доме, где рос Андрей, не было икон и других предметов христианского культа. Зато была менора, на Песах на столе появлялась маца, иногда зажигали субботние свечи. С тринадцати лет он несколько лет подряд ездил в еврейский летний лагерь.
Но когда в середине 2010-х годов Андрей впервые обратился в израильское консульство с заявлением о репатриации, у сотрудника службы “Натив” вызвал подозрение небольшой крестик на его шее. На вопрос, не христианин ли он, Андрей ответил честно: отец и его семья — православные, в детстве он рассказывал, что крестил его в младенчестве, когда ему был всего месяц от роду. Крестик он носит в память о бабушке по отцовской линии. Мать никогда не принимала крещения, в церковь они с Андреем не ходили, православной обрядностью жизнь семьи не определялась.
Вместо того чтобы разобраться в существе дела, консульство вынесло устный отказ — расплывчатый, без письменного объяснения. Основание: «добровольная смена вероисповедания».
Прошли годы. В начале 2022 года, после того как в соседней стране началась война, Андрей вместе с женой Натальей приехал в Израиль. Мать к тому времени тяжело болела и остро нуждалась в уходе. Андрей и Наталья обратились в центр экстренной репатриации. После очередного собеседования им снова отказали — со ссылкой все на то же основание: «добровольная смена вероисповедания».
Логика ведомства была такова: младенец в возрасте одного месяца, которого отец — без ведома матери и явно без согласия самого ребенка — якобы окрестил в церкви, признается человеком, «добровольно» сменившим религию. Притом что никаких документальных подтверждений самого крещения никогда не существовало — лишь рассказы отца, которые мать всегда категорически отрицала.
Андрей и Наталья обратились к нам.
Правовая позиция с самого начала была очевидна. Закон о возвращении содержит исключающую норму применительно к евреям, добровольно сменившим вероисповедание. Однако израильские суды не раз разъясняли, как следует понимать это исключение. Во-первых, речь идёт исключительно о сознательном, добровольном выборе. Во-вторых, суды неоднократно проводили аналогию с талмудическим понятием «младенца, захваченного иноверцами» — человека, которого воспитали вне еврейской традиции помимо его воли. В-третьих, само по себе крещение в младенчестве — без последующей религиозной жизни в лоне церкви — не превращает человека в адепта другой религии в юридическом смысле закона о репатриации.
Израильские суды в схожих делах устойчиво придерживались позиции: отступником можно признать лишь того, кто самостоятельно и осознанно принял иную веру, кто живет в соответствии с ее догматами и признается членом соответствующей религиозной общины. Ни одному из этих критериев история Андрея не отвечала даже приблизительно.
В начале 2023 года Министерство внутренних дел вынесло официальный письменный отказ. Через несколько дней мы подали внутреннюю апелляцию.
Четыре месяца — тишина. Ни ответа, ни привета, ни даже формального уведомления о том, что апелляция получена. После того как мы направили напоминание и оно тоже осталось без ответа, пришлось обращаться в суд — уже только ради того, чтобы добиться самого факта принятия решения. Это была первая петиция.
Первая петиция вынудила МВД пошевелиться: осенью 2023 года система вынесла решение. Увы, снова отказ. Тогда мы обратились в суд по существу дела — это была вторая петиция.
Ведомство, судя по всему, осознало слабость своей позиции. В начале 2024 года его представители заявили суду, что готовы рассмотреть дело заново, с учётом всех обстоятельств, и просят прекратить производство по петиции. Мы возражали: использованный прокуратурой маневр — хорошо известный способ затянуть дело и избежать судебного контроля.
Мы просили суд обязать ведомство вынести решение в течение тридцати дней. Суд же счел заявленную готовность ведомства достаточным основанием для прекращения дела — с оговоркой, что решение должно последовать «в кратчайшие сроки». Ведомство также обязали возместить судебные расходы.
Прошло восемь месяцев. Никакого решения не поступало. Все запросы, напоминания и жалобы — включая обращение в специальный отдел по работе с жалобами граждан — тонули в бюрократическом безмолвии. В конце лета 2024 года супруги лично явились в местное отделение ведомства и поинтересовались судьбой своего дела. Им ответили примерно следующее: «Мы работаем, ждите, мы сами вам позвоним». Звонка не было.
Тогда мы подали третью петицию — с требованием не просто вынести решение, но сразу предоставить супругам статус репатриантов.
Основания были более чем весомыми: очевидная правовая несостоятельность отказа, хроническое игнорирование судебных предписаний, болезнь матери, которую сын и невестка взяли под свою опеку, невозможность вернуться в Украину.
На этот раз ведомство решило не испытывать судьбу. После подачи третьей петиции супруги получили вид на жительство сроком на один год. По истечении этого срока им предстоит пройти собеседование, после которого Министерство внутренних дел обязано будет принять окончательное решение — предоставлять ли им визы новых репатриантов.
Путь оказался долгим и трудным — три петиции, досудебные претензии, бесчисленные запросы, напоминания и жалобы. Но кейсы с таким сложным бэкграундом всегда очень трудные, клубок как правило приходится распутывать долго, прилагая огромные усилия.
